Ok google сочинение о рыбаке и рыбке

Размышления А. С. Пушкина о власти Сказка о рыбаке

А произошло вот что. Старик, поймав рыбку, проявил доброту и отпустил ее восвояси. Он как воплощение народа имеет добрую душу, которая согревает в трудные времена, но которая несет в себе червоточину зла. Действительно, когда старуха наругала его за то, что он не поимел никакой корысти от рыбки, и направила его назад к ней за новым корытом, тот безропотно повиновался. Старик добр, а обратной стороной доброты у него оказывается покорность. И именно эта покорность явилась причиной безудержной устремленности старухи на свое «хочу». При этом и рыбка исполняла все просьбы старика, потакая тем самым дури бабки. Можно, конечно, сказать, что она была ему обязана своей жизнью, но, во-первых, обязанность эта весьма условная, поскольку старик вначале ее поймал, а лишь потом отпустил, т.е. он попросту исправил свою собственную ошибку (оплошность). Сильная благодарность за такое «благодеяние» шибко смахивает на поклонение жертвы перед бандитом, который таки ее не убил. Во-вторых, обязанность рыбки связана с ее обещанием старику откупиться: «Отпусти ты, старче, меня в море, / Дорогой за себя дам откуп: / Откуплюсь чем только пожелаешь». Здесь говориться только о единичном выкупе. Поэтому первый поход старика к рыбке (с просьбой о новом корыте) если и не законен в полную силу, то, по крайней мере, логичен. Однако все последующие его просьбы перешагивают обещание рыбки и ни чем иным, как наглостью, их не назвать. Получается, что исходная доброта старика породила в нем самом покорность перед старухой, которая в последующем (начиная со второй просьбы) превратилась в наглость. Бабка тоже наглела – по мере того, как видела все большую и большую безотказность старика и рыбки. Иными словами, как старик, так и старуха постепенно скатывались к нечеловеческому состоянию отрицания здравых жизненных отношений: бабка вознеслась из-за попустительства со стороны деда и рыбки, а дед потерял стыд из-за боязни перед бабкой (в конечном счете – из-за своей покорности) и согласия рыбки исполнять все его (бабкины) прихоти.

В принципе, вся эта ситуация противоестественна. Действительно, поначалу старик со старухою жили вполне мирно, и жили долго – «тридцать лет и три года». Кроме того, ведь сказано у Пушкина, что «Жил старик со старухою», т.е. что старуха была при старике, т.е. что старик фактически был главным, а старуха – если и не в подчинении у него, то, во всяком случае, на вторых ролях. И вот после появления на авансцене чуда золотой рыбке весь этот устоявшийся уклад жизни рухнул, и возникла новая ситуация: бабка стала возвышаться над прежде главным (очевидно, вследствие своего статуса добытчика) стариком. В чем же тут фокус, в чем изюминка?

Фокус здесь заключается в отождествлении чуда золотой рыбки и ее способности исполнять любые задумки героев – с одной стороны, с чудом отказа старика от своего явно не-подчиненного положения по отношению к своей жене, которую он кормил (судя по всему, рыбой из моря) – с другой. А поскольку последнее, т.е. добровольное вхождение старика в ситуацию рабства, обусловлено его добродушным и уступчивым характером, то выходит, что золотая рыбка символизирует собой ни что иное как душевные свойства этого героя, а если говорить обобщенно, с учетом явного отсыла образа старика к образу порабощенного народа, то рыбка – это душа русского народа, замученного крепостным гнетом. Она, эта душа, очень добрая и безропотная. О чем ее не попроси – все выполнит, все вытерпит. А за что же она выполняет все приказы-просьбы от начальства? Да за то, что это начальство или сделало народу какие-то смешные послабления, или попросту не съело его заживо. Это настоящее чудо, когда громадная народная сила позволяет пить из себя соки условной «старухи», которую он содержит и которая обязана ему всем своим благолепным существованием.

В то же время, несмотря на трагичность всей ситуации, из нее есть выход, который заложен в самом основании природы власти и который получил свое оформление в начале повествования через характеристику деятельности героев: «Старик ловил неводом рыбу, / Старуха пряла свою пряжу». Ловить неводом рыбу – значит кидать сеть на значительное пространство, ометать его и на какое-то время овладевать им и всем тем, что находится в нем. Прясть пряжу – значит иметь дело с веретеном, которое постоянно находится в движении и ассоциируется с самим движением, точнее – с изменчивостью, с временем. Получается, старик имманентен пространству, которое в своей основе неизменно, так что и сам этот герой оказывается неизменяемым на протяжении всего повествования. Старуха же, напротив, имманентна времени и находится в беспрестанном движении изменения . У истории со стариком нет ни начала, ни конца. У старухиной истории есть начало – это рассказ старика о золотой рыбке, и конец у нее тоже есть – это ее все то же старое корыто. Старик – сама неизменность и в этом смысле пассивность, старуха – чистая изменчивость-активность. Когда-то они не отличались друг от друга, но вот блеснул солнечный зайчик от золотой рыбки, проявилась доброта-подчиненность старика и безвременное прозябание разделилось на то, что в нем до этого содержалось в скрытом виде – активность и пассивность. Первое стало подниматься за счет второго. Но ведь всему есть предел, и это движение обречено было завершиться своим отрицанием – не-движением, покоем, прежним старым корытом и покосившейся лачугой, где нет ничего – ни времени, ни пространства, а есть лишь безмолвное ничто. В нем все молчаливо, а время заморожено у подножья мира – у кромки «синего моря», когда ловля рыбы стариком в течение долгих лет («тридцать лет и три года») не отличается от единичной и вроде как первой попытки поймать себе на еду: «Старик ловил неводом рыбу. раз он в море закинул невод». Здесь «раз» можно понимать и «как-то раз», и в смысле «единственный раз». В первом случае у нас не вызывает сомнения, что старик много раз ходил рыбачить, и в один прекрасный день ему в сети попалась золотая рыбка. Во втором случае старик один раз закинул невод в море – «Пришел невод с одною тиной. / Он другой раз закинул невод, – / Пришел невод с травой морскою. / В третий раз закинул он невод, – / Пришел невод с одною рыбкой». Иными словами, в этом втором случае нет и в помине бесчисленных предыдущих уловов и каждое движение старика счетно, единственно в своем роде. Совмещение этих двух случаев и дает ощущение замороженности времени, когда оно то ли идет, то ли остановилось, так что за тридцать три года старику и удалось закинуть свой невод всего трижды. Состояние безвременья сдвигается, как только рыбка дает о себе знать, как только одна часть народа (стариковская) обнаруживает свою пассивность, так что другая часть (ассоциирующаяся у нас со старухой) автоматически становится активностью. Все, после этого время стремительно понеслось, жизнь стала разворачиваться и выходить из небытия. Однако жизнь – это не только радость, но и факт неравенства и рабства. Так уж она устроена, что кто-то кого-то поедает – то старик ловил рыбу, чтобы ее съесть, то старуха стала «поедом есть» старика ради своих амбиций.

При этом все оказывается предопределенным. Все, что было, то и будет. Мир двигается по циклическому кругу. От чего старик со старухой ушли, к тому же и вернулись. Именно так: не одна только старуха в конце концов вновь очутилась у разбитого корыта, а вместе со своим стариком. Ее активность наткнулась на свой предел – на свою безграничную мощь и оказалась сраженной самой собой. Пояснение здесь очень простое. Любая власть отрицает самостоятельность того, по отношению к чему она действует, т.е. отрицает это нечто как таковое. Когда старуха пожелала беспредельной власти, власти над самой рыбкой, то она тем самым вошла в ситуацию отрицания ее сущности. Но ее сущность – это добрая, покладистая народная душа. Ее противоположностью является бунтарский дух, который заполучила бабка-царица.

При этом здесь Пушкин от лица рыбки осуществил следующий тонкий ход. С одной стороны, безотказная рыбка не может отказать просьбе старика, в том числе и такой сумасшедшей, как превратить себя в рабыню старухи. Но с другой стороны, эта просьба-требование совершенно невозможно по своей сути, поскольку предполагает превращение старухи в сущность, более высокую, чем рыбка. Такая сделка запрещена, как запрещено требовать у божественной силы сделать себя более исходным, чем сама она, эта сила. Действительно, когда рыбка что-то творит, то тем самым она подчеркивает вторичность этого чего-то по отношению к себе: вот она осуществляет над предметом действие и удерживает свою первичность по отношению к нему, так что результат оказывается причинно обусловленным ее действием и ее существованием. Приказ же старухи утвердить ее выше рыбки означает ее пожелание стать первопричиной по отношению к ней, что невозможно ввиду того, что это чудо должна создать сама рыбка. Предполагаемая всеобъятная власть старухи должна была случиться вопреки такой возможности, т.е. вопреки тому, что причина следует впереди следствия: старуха возжелала, чтобы причина (рыбка) стала вторичной относительно следствия (ее всевластие). Понятное дело, рыбка избаловала бабку и та потеряла голову от отсутствия каких-либо границ. Но после того, как старуха добралась до предела возможного, все изменилось. В этот последний момент два принципа совместились. Принцип безотказности рыбки и принцип невозможности поставить старуху над ней соединились в возвращение к исходным позициям. Время бабки кончилось, круг ее изменений завершился все той же безвременной картиной с разбитым корытом «у самого синего моря».

Рыбка не могла отказать старику, и потому она сделала вот что: она отождествила по статусу старуху и старика, возвратила потерявшую связь с реальностью «царицу» в ситуацию бедности, т.е. возвратила ее в народ. В этом проглядывается следующее: рыбка постоянно слушалась старика (народ) и старик имел над ней некую власть. Она, эта власть, конечно, выражалась в мягких и слезливых просьбах, но главное, что они всегда исполнялись. И вот, старуха, пожелавшая командовать над рыбкой, перестала отличаться по своему социальному статусу от старика, которого рыбка слушается. В известной степени, рыбка исполнила невозможную просьбу-требование старухи, но исполнила так, что получившийся результат оказался идентичным тому варианту, в котором рыбка вовсе не исполняла бы ничьих указаний. А поскольку, как мы выяснили, последнее требование перевело сущность рыбки в ее противоположность, фактически – в состояние народного бунта, то получается, что по Пушкину, природа власти имеет в себе причины своего обнуления через механизм народного восстания. По Пушкину, народные восстания так же естественны, как и сама власть в том смысле, что и власть и восстание представляют собой разные этапы жизненной активности: этап роста сменяется резким обвалом, после чего все должно начаться сызнова.

Но можно ли удержаться от предельного «хочу» и не допустить тем самым катастрофы народной ярости? Наверное, можно. Намек на это ощущается по крайне негативной окраске всех просьб старика. Чем сильнее старуха, да и он сам, теряли совесть, т.е. чем больше требований предъявлялись золотой рыбке, тем бурливее оказывалось море, тем больше негодовала вся окружающая среда по поводу все более и более возраставших желаний. Остановись старуха на некотором достигнутом уровне, и надежность ее положения не вызывала бы ни у кого сомнения, но отсутствие рамок, стремление ко всему оборачивается ничем. Это верно не только на бытовом уровне. Это еще более верно для обеспечения устойчивости власти. Поэт довольно недвусмысленно призывает власть к осторожному отношению к своей силе покорять народы. Он говорит, что стремление пить соки из общества должно иметь известные пределы. Как это старо и как это вечно актуально!


Рыбка моя золотая. Образ золотой рыбки в сказках

Рыбка моя золотая. Пушкинскую «Сказку о рыбаке и рыбке» и «Сказку о рыбаке и его жене» братьев Гримм роднит очевидное сходство действующих лиц, сюжета, его развития, многих деталей повествования. Оба рыбака возвращают морю свою необычную добычу, каждое новое желание их жен море встречает с возрастающим волнением, возмущаясь под конец до урагана. В черновике «Сказки о рыбаке и рыбке» подобных совпадений было больше. Старуха, как ее немецкая предшественница, воссела и на папский престол, а затем возжелала стать «владычицей солнца», богом. Завершалась пушкинская сказка на манер гриммовской – словами золотой рыбки: «Ступайте оба в землянку». Обрабатывая «Сказку о рыбаке и его жене», Пушкин, конечно, должен был исключить все чуждое русской жизни.

Жена немецкого рыбака стремилась в королевы, а русская старуха, соответственно, в царицы. Следующая ступень возвышения для королевы открывалась в венчании на папство, а для царицы православной этой ступени не существовало, почему она и исчезла из окончательного текста «Сказки о рыбаке и рыбке», первый стих которой некогда звучал так: «На Ильмене на славном озере…». Отказавшись от столь великолепного энергичного приступа, навеянного «Древними стихотворениями Кирши Данилова», Пушкин переводит место действия из Новгородской в или художественного соревнования с ним. В самом деле, заменяя камбалу-рыбу Гриммов на золотую рыбку, поэт уходит от непривычного для русского читателя образа к образу, закрепленному в русском фольклоре (взять хотя бы былину о Садко – не отсюда ли первоначальное упоминание Пушкина об Ильмене? – и выловленные им «три рыбины-золотые перья»). Любопытно, что в немецком фольклоре камбала отнюдь не является существом положительным: завистница, она в наказание за это стала криворотой.

Чтобы в «Сказке о рыбаке и его жене» не возникло расхождения между добрыми делами камбалы-рыбы и ее дурной натурой, Гриммы прибегают к логическому ходу, разъясняют, что перед читателем не камбала, а заколдованный принц. Поэт избежал прозаического пояснения, следуя свойственному ему лапидарному слогу. Пушкинская рыбка – рыбка, и только.

А чудеса сподручны ей потому, что она сказочная, говорящая, золотая. Далее – вместе с эпизодом папства поэт опускает и перегружающий повествование рассказ о превращении королевы в императрицу (русским вариантом могло бы служить возвышение старухи из столбовой дворянки в княгини и из княгини – в царицы), зато вводит эпизод с разбитым корытом, обыгрывая известное народное речение. Однако ни достижением так называемого местного колорита, ни художественными целями нельзя объяснить перемещение действия «Сказки о рыбаке и рыбке» из Новгородской в Московскую Русь, как и не объяснить утрированную злость старухи, в сравнении с которой ее немецкая сродственница выглядит чуть ли не образцом любящей жены. Пушкин допустил здесь такого рода отступление от оригинала, которое следует назвать не обработкой, а переосмыслением имеющегося в его распоряжении материала. В «Сказке о рыбаке и его жене» рыбак, подходя к берегу, каждый раз произносил заклинание:

Человечек Тимпе-Те Рыба камбала в воде Ильзебилль, моя жена, Против воли шлет меня. И все же, уступая настояниям жены с неохотой, рыбак фактически действовал с нею заодно, вкушая фантастические блага, любуясь своей Ильзебилль («как красиво, когда ты императрицею стала!») и деля с возлюбленной постель. Поэтому-то у братьев Гримм наказаны и жена, и рыбак.

Этот гриммоский мотив назидательности перешел своеобычно в пушкинскую сказку, но тут он не является ни единственным, ни главенствующим, а отнесен лишь к старухе. У братьев Гримм «Сказка о рыбаке и его жене» - о вольном и невольном нарушении нравственных границ, Пушкин, используя ходячий сюжет, пишет свою сказку, «Сказку о рыбаке и рыбке», сказку о бескорыстии и благородстве, вызывающих в миру иронию и озлобление. Мотив социальной несправедливости, отсутствующий у Гриммов и выдвинутые Пушкиным на передний план, окрасил «Сказку о рыбаке и рыбке» в тон резкой сатиры. Гете говорил, что он берет свое везде, где находит его.

Так и Пушкин. Пушкин расслышал свое уже в зачине сказки Гриммов, в добросердечном поступке рыбака, даровавшего живому созданию свободу. Задолго до знакомства с этой сказкой поэт написал: В чужбине свято наблюдаю Родной обычай старины: На волю птичку выпускаю При светлом празднике весны. Я стал доступен утешенью; За что на бога мне роптать, Когда хоть одному творенью Я мог свободу даровать! Своей для Пушкина была и тема свободы, сопряженная с темой моря («Приветствую тебя, свободный океан», «Прощай, свободная стихия», или мечта узника умчаться «туда, где синеют морские края»). Свою сказку тоже начал было со славословия свободной стихии: «На Ильмене на славном озере…». Отказ от этого стиха вызван, конечно, не тем, что Ильмень озеро, а не море.

Для поэзии и озеро, и море, и океан – едино (вспомним, например, «Славное море, священный Байкал» или четыре начальные строки из пушкинского стихотворения «Погасло дневное светило…»). Отказаться от этого стиха заставила Пушкина властная старуха, восшествовавшая на царский престол, который находился не у Ильменя, не в стенах республиканского Новгорода никак не подходящего для представленных в сказке сцен самовластья: Перед нею усердные слуги; Она бьет их, за чупрун таскает… Подбежали бояре и дворяне, Старика взашеи затолкали. А в дверях-то стража подбежала, Топорами чуть не изрубила. Сцены эти, исполненные вполне под лубок, кажутся типичными для Московской Руси.

Такую иллюзию поэт поддерживает реалиями, характерными для русской жизни эпохи Ивана Грозного. На их фоне становиться малоприметной историческая «вольность» Пушкина, представившего столбовых дворянок сплошь салтычихами, а бесправных московских цариц – грозными повелительницами. Однако, как хорошо известно, Пушкин был принципиальным противником исторических вольностей и не допускал их в своем творчестве. Поэтому становится неловко, когда исследователи «Сказки о рыбаке и рыбке» относят ее действие к эпохе Московской Руси. Поэт имел в виду иную эпоху. Прямое указание на нее можно найти в черновом варианте сказки, в словах старухи: Я тебе госпожа и дворянка, Я дворянка, а ты мой оброчный крестьянин. Оброк как раз характеризовал не старорусскую, барщинную, а современную Пушкину форму крепостнической ренты.

Строки об оброчном крестьянине вышли из-под пера поэта не случайно, не по ошибке – ведь он, творец «Евгения Онегина», разбирался в экономических вопросах превосходно. Из-за всевидящего ока цензуры в окончательном тексте сказки появились иные строки, согласующиеся с реалиями стародавних времен, что отвечает и требованию сказочной поэтики, предпочитающей отодвигать события в седую старину. Для автора социальной сатиры ссылка на времена царя Гороха тем паче была оберегом. С друзьями же можно было бы допустить откровенность. По воспоминанию Вульфа, поэт, сетуя на присвоение ему звания камер-юнкера, сказал, что царь одел его в мундир, его, писавшего теперь повествование о бунте Пугачева и русские сказки. Эти произведения, кажущиеся разнородными, вряд ли случайно слились в сознании Пушкина. «Сказка о рыбаке и рыбке» и «Капитанская дочка» имеют даже текстологические совпадения.

Вот рыбка просит старика: «Отпусти ты, старче, меня в море, дорогой дам за себя откуп; откуплюсь чем только пожелаешь». «Отец родной! – говорил бедный дядька.– Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут». Или же сходство ответов старика и Пугачева: «Бог с тобой, золотая рыбка! Твоего мне откупа не надо; ступай себе в синее море, гуляй там себе на просторе» - «Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на четыре стороны и делай что захочешь».

Золотая рыбка, если двигаться далее по ассоциации, подсказанной Пушкиным, творила чудеса в силу уговора, а великодушие Пугачева, вольного казнить или миловать, вызвано чувством восхищения поступками своего супротивника, чувством, напоминающим благодарную память очаровательного принца Гриммов. Камбалой-рыбой любуешься. Золотой рыбке сострадаешь, хотя она само осложнила свое положение. Камбала-рыба, просясь на волю, ничего не сулила рыбаку.

Она была вольна во всех своих последующих поступках. А золотая рыбка зареклась исполнить все, что только старик ни пожелает. Силой данного золотой рыбкой слова и пользовалась старуха, рассчитывая на крепость уговора, который, как говорится, дороже денег. Штрих этот по видимости совершенно незначителен. Но им завязывается и развязывается драматическое действие пушкинской сказки: золотая рыбка обязала себя заветом и … нарушила его, не исполнив последнего желания старухи, отказавшись от «чести» быть у нее «на посылках».

Камбалу-рыбу не помышляли унижать. Просто-напросто она наказала чрезмерное тщеславие. А золотая рыбка разорвала позорный для нее договор. Это мотив личностный, мотив лирический.

Внимание, только СЕГОДНЯ!
"
"